— Нартахов? — в трубке забился заполошный женский голос.

— Да-да! Я!

— Семён Максимович, это телефонистка. Сейчас…

В трубке вдруг стало тихо, исчезли даже шорохи и писки, будто кто-то одним разом выдул из телефона всякую жизнь…

— Алло, алло! — кричал Нартахов в мёртвую трубку, чувствуя, что кричит напрасно, но всё ещё на что-то надеясь.

«Да что же случилось? — потерянно думал Нартахов, прижимая трубку к уху. — Электричества нет, связь оборвана. Чёрт-те что! Ведь не война же…»

Раздался грохот, и Нартахов не сразу сообразил, что кто-то, не жалея кулака, колотится во входную дверь, но тотчас пришёл в себя и, готовый уже ко всему, бросился к двери. Дверь рывком отворилась, холодный воздух тугой волной окатил Нартахова, и почти неразличимый в темноте человек прокричал:

— Пожар!

— Где? — хрипло крикнул Нартахов.

— Электростанция!.. — И человек растворился в морозном тумане.

Нартахов, опрокинув по пути стул, вбежал в спальню, стал торопливо одеваться. В спешке он долго не мог попасть ногой в штанину, сердито чертыхался, отыскивая впотьмах невесть куда задевавшиеся свитер, валенки, шарф.

— Что случилось? — голос жены хоть и звучал по-прежнему раздражённо, но в нём уже слышались нотки испуга. — Да скажи же!

— Электростанция горит!

— А ты пожарник, что ли? Или по-прежнему председатель приискома? Позвони в пожарку.

— Думаю, это и без меня давно сделали. Да и телефон не работает. — Нартахов наконец справился с одеждой.

— А чего ты возишься в темноте, не зажжёшь свет? Ведь всё равно я не сплю.

— Нет, видно, всё ещё спишь. Какой тебе свет? Ведь я же сказал — горит электростанция… Я пошёл.

Холодная темень ночи обступила Нартахова со всех сторон, и по тому, как заскрипел снег под валенками, как прихватило дыхание и обожгло рот — он понял, что мороз против вчерашнего крепко поприжал. На западной окраине посёлка чёрное зимнее небо подсвечивалось мятущимся кровавым заревом. Зарево то чуть опадало, то набирало силу, как будто невидимая могучая рука мяла этот багрово-красный всплеск.