- Ужин тебе готов, - сказала она. - Подоить не успела. Придется тебе.

- Если я могу подождать с молоком, то и корова, думаю, подождет, ответил он. - Донесешь обоих-то?

- Как-нибудь. До сих пор без помощников с ними управлялась. - Она не обернулась. - Вернусь, когда спать уложу.

- Можешь при них побыть, - грубо ответил он. - Раз уж занялась этим делом.

Она не ответила и продолжала идти, не оборачиваясь, непроницаемая, спокойная, даже безмятежная. И он уже не смотрел ей вслед. Он дышал тихо и размеренно. {Женщины}, думал он. {Женщины. Никогда не узнаю. И не хочу. Лучше никогда не узнать, чем потом догадаться, что тебя обманули.} Он повернулся к комнате, где горел очаг, где его ждал ужин. Теперь он произнес вслух. "Ну как, - сказал он, - черный попросит белого, чтобы тот сделал милость, не лег с его черной женой? А если и попросит - как может белый пообещать, что не ляжет?"

III

- Джордж Уилкинс? - сказал Эдмондс. Он подошел к краю галереи - человек еще молодой, но уже напоминавший старика Каса Эдмондса холерической вспыльчивостью, которой не было у Зака. По летам он годился Лукасу в сыновья, но как человек был неровня ему и по другой причине: не Лукас платил налоги, страховку, проценты, не он владел тем, что надо осушать, дренировать, огораживать, удобрять, проигрывать в карты, - Лукаса был только пот, а когда его проливать ради пропитания, он решал между собой и Богом. Какого черта Джорджу Уилкинсу...

Не изменив интонации, без всякого видимого усилия и как бы даже невольно Лукас превратился из негра в Нигера, не столько скрытного, сколько непроницаемого, не раболепного и безликого, а окружившего себя аурой вечной тупой апатии, явственной почти как запах.

- У него самогонный аппарат в овражке за старым западным полем. А если вам и виски нужно, поищите под полом в кухне.