- Самогонный аппарат? - сказал Эдмондс. - На моей земле? - Он уже орал. - Сколько раз я повторял каждому взрослому и ребенку, что я сделаю, если обнаружу здесь хоть каплю контрабандной сивухи?

- Можете мне не говорить, - ответил Лукас. - Я живу на этой земле с рождения, а родился раньше вашего отца. И ни вы, ни он, ни старый Каc не слышали, чтобы я имел дело с виски - кроме как с той бутылкой городского виски, которую вы с ним подарили Молли на Рождество.

- Знаю, - сказал Эдмондс. - Не думал, что Джордж Уилкинс... - Он умолк. Потом сказал: - Ага. Слышал я или мне приснилось, что Джордж хочет жениться на твоей дочери?

Лукас замешкался на секунду, не больше.

- Это так, - сказал он.

- Ага, - еще раз сказал Эдмондс. - И ты решил, что, если донесешь мне на Джорджа, пока он сам не попался, я разломаю его котел, вылью виски и на этом успокоюсь?

- Не знаю, - ответил Лукас.

- Ну так знай. И Джордж узнает - когда шериф... - Он ушел в дом. Лукас услышал твердый, частый, сердитый стук его каблуков, потом яростное долгое жужжание ручки телефонного аппарата. Потом Лукас перестал слушать и, прищурясь, неподвижно стоял в полутьме. Он думал: {Сколько беспокойства. Кто бы мог подумать.} Эдмондс вернулся. - Ну ладно, - сказал он. - Можешь идти домой. Спать ложись. Я знаю, говорить об этом - толку никакого, но я хотел бы, чтобы к завтрашнему вечеру твой южный участок у речки был засеян. Сегодня ты копошился там, как будто не спал неделю. Не знаю, что ты делаешь ночами и что ты сам об этом думаешь, но стар ты шляться по ночам.

Он вернулся домой. И только теперь, когда все было сделано, кончено, почувствовал, до чего он устал. Как будто тревога и возмущение, злость и страх, вот уже десять дней волнами сменявшие друг друга и достигшие предельной остроты прошлой ночью, отданной лихорадочным хлопотам, в последние тридцать шесть часов, когда он даже не разделся ни разу, одурманили его и заглушили самое усталость.