он. - Когда федеральный обвинитель разделается с Нат, Нат разделается с Джорджем, Джордж - с тобой, а судья Гоуэн - со всеми вами. Ты прожил здесь всю жизнь - вдвое дольше меня. Ты знал всех Маккаслинов и всех Эдмондсов, какие тут жили, - кроме старого Карозерса. Этот аппарат и виски на заднем дворе - твои были?
- Вы же знаете, что не мои, - сказал Лукас.
- Ладно, - сказал Эдмондс, - а тот, что нашли у речки, - твой?
Они смотрели друг на друга.
- Не за него меня судят, - сказал Лукас.
- Он твой, Лукас? - повторил Эдмондс. Они продолжали смотреть друг на друга. И по-прежнему лицо, которое видел Эдмондс, было застывшим, непроницаемым. Даже в глазах не выражалось никакой мысли. Он подумал, и не в первый раз: {Передо мной не просто лицо человека, который старше меня, повидал и просеял больше, но человека, чья кровь десять тысяч лет почти вся была чистой, а мои безымянные пращуры тем временем доскрещивались до того, что породили меня.}
- Хотите, чтобы я ответил? - спросил Лукас.
- Нет! - с бешенством сказал Эдмондс. - Садись в машину.
Когда они приехали в город, улицы, ведущие к центру, и сама площадь были забиты народом, машинами и телегами; над зданием федерального суда в ясном майском небе трепетал флаг. Следом за Эдмондсом он, Нат и Джордж двигались сквозь толпу на тротуаре, и с обеих сторон на них смотрели лица знакомые люди с их плантации, с других плантаций на речке или по соседству, тоже приехавшие в город за семнадцать миль, но без надежды попасть в зал суда, а для того лишь, чтобы постоять на улице и увидеть, как они пройдут, и люди, известные только понаслышке: богатые белые адвокаты, судьи, начальники, которые переговаривались, не вынимая изо рта своих важных сигар, - сильные и гордые мира сего.