Если бы в окно влетела стрела или в безоблачном небе сверкнула молния, это не вызвало бы большего изумления.

– Неоглядная даль, край земли!

– Он увязнет в болотах, погибнет в непроходимых лесах.

– Арабские путешественники не заходили в лесную Русь.

Восклицания посыпались, как звенья из лопнувшей кольчуги.

– А ты что скажешь, Шота, о безумной затее нашего Чахрухадзе? Ты сам только что переплыл море и проделал полный опасностей путь, – спросил Закарэ у самого молодого из своих гостей, не проронившего до сих пор ни слова.

Шота стоял у окна. Внизу неслась Мтквари. Оконная ниша, толщиной в стену, скрывала от глаз прибрежную полосу. Казалось, что дом спустился на воду и плывёт, как корабль. Быстрый поток в белых, вспененных гребешках увлекает его всё дальше.

Услышав обращённый к нему вопрос, Шота повернул к сидящим своё бледное смуглое лицо с открытым, высоким лбом.

– Когда странник вернётся, он расскажет нам про лесную родину князя Гиорги, – прозвучало в наступившей вдруг тишине.

Гости смущённо переглянулись. Ни лихие рубаки Закарэ и Саргис Тмогвёли, Саргис при этом ещё и писатель, ни придворный историк Басили и никто другой при дворе не отважились бы на подобное своеволие. Князь, о котором заговорил вдруг Шота, приходился тёзкой покойному государю, отцу Тамар. И того, и другого звали Гиорги. Но если о государе Гиорги говорили с почтением, то имя князя Гиорги полагалось забыть и, уж во всяком случае, не произносить на людях. Но лишь на одно мгновение беспокойная тень метнулась в глазах Закарэ Мхаргрдзели. Он тут же справился с охватившим его недовольством, сокрушённо развёл руками, притворно вздохнув, сказал:

– Остаётся лишь пожалеть, что не удосужился Чахрухадзе выучить русскую речь. Впрочем, он, верно, не оплошает и проявит не меньшую находчивость, чем знаменитый персидский мудрец.