Он рано потерял веру и помнил день, когда это случилось. Ему было шестнадцать, и школьный учитель богословия заговорил о всемогуществе Бога. Джон посмотрел на своего соседа и, подтолкнув его, спросил: «Но если Бог может сделать все что угодно, почему он позволяет одним людям причинять страдания другим? И почему не наказывает плохих людей?»

Мальчик приложил к губам палец, призывая замолчать. Но Джон продолжал, и его сосед в конце концов прошептал: «Разве ты не знаешь? Это все вранье. Все, чему они нас здесь учат, — вранье. Это такая же выдумка, как индуистские боги. Ганеша и остальные. Просто притворяйся на уроке, что веришь в эту ложь, а потом забудь, и все».

И Джон притворялся, что верил, но не более того. Позднее, стоя у анатомического стола в мединституте и глядя на тело, распростертое перед ним, — уличного торговца, как он предполагал, или подмастерья чернорабочего, тело, отмеченное трудом и невзгодами, — он знал, что принял правильное решение. Потому что в мире не могли одновременно существовать всемогущий Бог и страдания. Это не имело смысла и не несло утешения. Если кто-то искал в этой жизни утешения, думал Джон, то было бы лучше искать его в перспективе как-то облегчить страдания.

Тем не менее сейчас он сидел в церкви просто по причине одиночества, притворяясь верующим. Он посмотрел на знакомый символ — на крест. Теперь крест ничего не говорил ему — в религиозном смысле: это был символ его народа, символ просвещения перед лицом индуистских богов и ритуалов. И все же крест всегда казался ему жестокой вещью — инструментом казни, в конце концов. Насколько лучше смотрелся бы Ганеша, с его добродушным выражением лица, слоновьим спокойствием и ста сорока именами.

Джон сидел во время службы и думал о родине. От тоски по дому не было лекарств — ни одного. Все, что оставалось человеку, — это ждать, пока боль утихнет, и Джон знал: это случится. Он тосковал по дому в Дели, где в первый год своего медицинского обучения жил в шумном студенческом общежитии, славившемся подозрительной пищей и громкой музыкой. «Моя проблема — одиночество, — подумал он. — Мне нужна семья. Место, куда можно вернуться, место, где все знакомо».