- Потуши свет, - сказала она, зябко и сладко кутаясь в одеяло.

Он потушил свет и холодеющими руками поднял с пола, бессознательно отряхнул и повесил на спинку стула рубашку.

"Боже, помоги мне", - подумал он, не совсем ясно сознавая, о чем просит, и осторожно, не раздеваясь, прилег с краю кровати рядом с ней.

Дождь кончился, и выглянула светлая мертвенно-спокойная луна. Свет ее падал в окно, и в свете луны увидел он, как она спит, тихо посапывая, и увидел ее по-детски надутые губы, и кажущиеся заплаканными, "без косметики, тревожно подрагивающие, прикрытые глаза, увидел ее худую, тонкую ключицу и белую руку, выпростанную из-под одеяла и покрытую пупырышками холода, заметными в свете луны. "Мерзнет", - подумал он с нежностью и попытался прикрыть одеялом ее руку. Она сладко чмокнула во сне губами и затихла, ровно, спокойно дыша. Теперь она совсем не была похожа на ту женщину, которую он встретил на остановке, а скорее была похожа на беззащитного маленького ребенка, оставленного на его попечение. Он осторожно повернулся боком, лицом к ней, чувствуя, как прилипают к щиколоткам еще не совсем просохшие манжеты брюк. А рядом, на кусочке одеяла, лежал бледный лунный луч из его снов, освещая ее худую руку и хрупкую ключицу. И от всего этого дышало на него чем-то родным, что неясно грезилось ему по ночам. И тут он почувствовал, что плачет. Это было так глупо, что он рассердился.

"Боже, помоги мне", - снова подумал он, не понимая, чего просит. Но теперь уже не женщина лежала рядом с ним, не женщина, чья голая рука, высунутая из-за двери ванной комнаты, привела его в трепет, а маленькая девочка, которой он протягивал под дождем свой мокрый берет. Улыбаясь, она брала и надевала его берет, а потом они шли рядом, и он держал ее маленькую руку в своей, а она шла покорно, доверчиво и немного отставала, не успевая за его большими шагами. Чмок, чмок, чмок, чмок - отзывалась мокрая земля под его ногами. Чик, чик, чик - слышал он за собой торопливые шажки...