- Обиделся? - удивилась она. - Дурачок, что ты? Я же так, не хотела обидеть. Просто интересно, как уши сильно могут двигаться...
- Ну, ладно, уши и уши, - рассердился он, но тут же сменил тон: - Да нет, я ничуть не обиделся.
- Ну, тогда давай выпьем, - сказала она. - За праздник, ведь сегодня праздник! За нас, за все хорошее.
- Ага, - сказал он. - За все хорошее... И они выпили.
- У тебя сигарет нету? - спросила она.
- Нет, - сказал он. - То есть есть, но ты, наверно, такие не будешь. "Прима".
- Давай "Приму", - сказала она.
Он протянул ей пачку, и она взяла мятую, дешевую сигарету, закурила и с наслаждением затянулась. Ему стало немножко неприятно. Наверху у соседей послышалась музыка. Они молчали, слушая музыку сверху.
А потом она долго и путано рассказывала ему о себе, а он никак не мог понять, пьяна она или нет, и рассказывая, она повторяла одно и то же несколько раз по-разному, забывая старое и придумывая по-новому, - рассказывала про то, как выросла в детдоме, и как потом ее взяли на воспитание дальние родственники, и относились к ней, как к родной дочери, рассказала, как родилась и до двенадцати лет жила на Севере, и что брат у нее - полярник, и что другой брат - нефтяник в Тюмени и зарабатывает бешеные деньги, а муж у нее (при этом он неприятно поморщился) подлец (он улыбнулся), бросил ее, и она тогда сделала аборт на Севере, а потом приехала сюда, в Баку, потому что родилась и выросла здесь, а дальние родственники держали ее как прислугу, и что их сын-лоботряс совратил ее, когда ей не было еще и шестнадцати лет, и они поженились и уехали на Север. После второго стакана она опьянела заметно.
- У меня голова кружится, - сообщила она радостно. - И ты тоже кружишься. А теперь тебя двое. Я хочу спать.
Сердце в нем запрыгало, и он почувствовал, как вспотели ладони.
А она, чуть пошатываясь, подошла к кровати, откинула одеяло, расстегнула, сняла и бросила на спинку стула его рубашку, и промахнулась. Рубашка упала на пол, обмякла беспомощно, словно не обтягивала это молодое, сильное тело минуту назад. Его лучшая рубашка лежала на полу поверженным флагом, по белому полю которого сновали голубые всадники.