Отец всегда смотрел на дом, сначала с любовью и радостью, а потом все более и более хмурясь: чем дольше он смотрел, тем больше и больше находил недостатков. Но все же дом был хорош. Отец поник головой - вспомнил жену. Жена не увидела дома...

Иметь собственный дом было мечтой отца. Он говорил об этом с товарищами, говорил ночью в постели с женой, а когда выпивал лишку, плакал по дому. Когда выпивал, дом виделся особенно явственно. Тяжелая пятистенка из новых бревен, с цинковой крышей, резными ставнями, с петухом на трубе. В палисаднике - вишни, георгины. За дощатым забором - огород, полный спелых тыкв: отец любил пшенную кашу с тыквой. В такие дни отец метался по квартире, как зверь по клетке. Квартира у них была так себе, средненькая, на несколько семей, с общими удобствами, но все же у других и такой не было: предприятие, где отец работал плотником, изготовляло деревянную тару, было скорее мастерской, чем предприятием, и своего жилищного фонда не имело. Поэтому на работе даже завидовали отцу, когда он получил эту комнату с общими удобствами. Особенно не могла нарадоваться жена. Она без конца включала и выключала воду, смывала унитаз, зажигала газовую колонку, хотя в этом не было особой необходимости, при этом с ее лица не сходила счастливая улыбка. Отец в трезвом состоянии относился к новой квартире равнодушно, но когда "хватал лишку", то брал из ванной туристический топорик и задумчиво расхаживал с ним по комнате.

- А вот если я пол порублю, что будет? - спрашивал он жену.

- Глупый, - отвечала жена.

- Ну, а если порублю? - приставал отец.

- Выселят.

Отец приходил в хорошее настроение.

- Вот видишь, - радовался он. - Выселят. Запросто выселят. А из своего дома никто не выселит. Хоть жги, хоть што.

- Зачем жечь-то?

- Это я так...

Отец усаживался за стол и замолкал, задумчиво вертя туристический топорик.