При гостях любой разговор отец умел свести на дом.

- В своем доме выпить - одно удовольствие, - говорил он друзьям. Запить - водички из колодца холодной принес. Закусить - помидорчики, огурчики с веточки. Грушки моченые. Знаете, как грушками со смородиновым листом хорошо закусывать?

Друзья мрачно смотрели на стол. Кроме магазинных огурцов, пахнущих мокрой овчиной, хамсы и луковицы, они не знали другой закуски.

- Или грузди соленые из дубовой бочки, - распалял воображение отец. Лежит, как свиное ухо, ножом пырхнул - скрип, как от новых сапог. (В этом месте гости дружно сглатывали слюну.) Или что, я для друзей сальца мороженого не порежу или курку не зарублю? А когда кабанчика прирежешь печенка...

- Кончай, - не выдерживал кто-нибудь. С каждым годом все чаще говорил о доме отец и все грустнее и грустнее.

- Умрем с тобой, старуха. Старший женится, здесь останется, а младший куда? На частную?

- Дадут небось. К тому времени понастроют.

- Казенка она и есть казенка.

- Навечно ведь дают.

- Хоть и навечно, а все равно не свое.

Как-то раз, когда отец строгал на станке доску для тары, он стал свидетелем разговора мастера и командированного в лохматой шапке.

- Работа адова, - жаловался командированный. - Сам и за лесника, и за прораба, и за учетчика. Глушь. Никто не идет. Уж и дом помочь построить обещаем, а все равно...

Пила с визгом врезалась в дерево. Полетели обломки.

Так отец стал лесником. Место действительно оказалось глухим: ни дорог, ни людей, ни транспорта. Потому и дом, наверно, двигался медленно.

Выросли дети, умерла жена. Умирала она долго и трудно. В бреду все вспоминала свою городскую жизнь: знакомых, свою улицу, квартиру.

- Ничего, ничего... - виновато бормотал отец, положив ей на лоб руку. Здесь будет еще лучше... Вот построим дом... Я на крышу железо достал... Знаешь, какое хорошее, цинковое... Как у тебя таз был...