– Два, – сказал Стаис, – лично.

– И что вы чувствовали?.

– Оставь ты его в покое, – сказал Уайтджек, – у человека глаза слипаются от усталости.

– Я почувствовал облегчение, – сказал Стаис. Он постарался вспомнить, что действительно почувствовал, когда дал очередь и «фокке-вульф» задымился, как вонючая дымовая шашка, и немецкий пилот еще какой-то миг неистово боролся, пытаясь сбить огонь, а потом перестал неистово бороться. Разве такое кому-нибудь расскажешь, самому и то словами не вспомнить. – Узнаете, – сказал он, – и довольно скоро. В небе до черта немцев.

– Япошек, – вставил Уайтджек. – Мы собираемся в Индию.

– В небе до черта япошек.

Все приумолкли, и только эхо от слова «япошек» прошелестело в длинной притихшей комнате над пустыми рядами коек. Стаис почувствовал прежнее пошатывающее головокружение, то, которое начинается где-то за глазными яблоками и происхождение которого врач в Каире объяснил голоданием, шоком, пережитыми опасностями или всем этим, вместе взятым. Он лег на спину, стараясь не закрывать глаз, потому что, когда он закрывал их, головокружение становилось сильней, а пошатывание просто непереносимым.

– Еще один вопрос, – сказал Новак. – А как парни?.. Боятся?

– И вы испугаетесь, – сказал Стаис.

– Ты и это напишешь девушке из Флашинга? – ехидно спросил Уайтджек.

– Нет, – ответил Новак спокойно, – это я для себя.

– Если вы хотите спать, – сказал Уайтджек, – я этого фермера заставлю заткнуться.

– Да нет, – сказал Стаис, – я рад поговорить.

– Вы с ним поосторожней! – сказал Уайтджек. – А то он начнет рассказывать о своей девушке из Флашинга.

– Послушаю с удовольствием, – сказал Стаис.

– Что тут странного? Мне действительно хочется говорить о ней, – сказал Новак. За всю мою жизнь я не знал девушки лучше этой. Я бы женился на ней, если бы мог.