— Кто? Стриптизер? — не поняла Кира.

— Марк. Знаешь, сколько стоит раскрутка? Пол-лимона.

— Рублей?

— На рубли уже давно никто не считает.

— Долларов? — ужаснулась Кира.

— Доллар — вчерашний день. Евро. Доллар падает, а евро стоит.

Кира задумалась. Спросила:

— А стриптизер богатый?

— Не имеет значения.

— С каких это пор деньги не имеют значения?

— А у нее свои деньги есть. Раскрученная певица поет себе под фанеру, дербанит деньги — легко…

— Дербанит — это что? — не поняла Кира. — Зарабатывает?

— Неужели непонятно? — удивилась Регина.

Кире многое оказалось непонятно в новой жизни.

Семидесятые годы, на которые пришелся ее расцвет, — были временем расцвета кинематографа. Какие ленты… Какие имена… А сейчас сплошные ментовки и стрелялки. Сознательное уплощение и упрощение. Жвачка для населения. Население ведь тоже надо чем-то кормить. Бросить скибку сена, как скотине. Смотрят сериалы.

Раньше сценарии писали по три варианта. Потом читали. Обсуждали. Принимали коллективно или отвергали. Редактор — главная фигура, дирижер при оркестре. А сейчас… На всю студию один редактор, и тот непонятно зачем.

На что потрачена целая жизнь?

* * *

Анжела стояла на кухне, мыла холодильник.

Половину молочных продуктов приготовила на выброс. Истек срок годности. Иннокентий любил приговаривать: «Лучше в нас, чем в таз». Но Кира Сергеевна считала иначе: желудок — не мусорное ведро.

Анжела вспоминала свою Мартыновку. Рыба, которую Наташка жарила на обед, еще утром плавала в море. Попав на сковородку, разевала рот, посылала последнее «прости». Куры час назад снесли яйца к завтраку. Козий сыр отмокал в солоноватой сыворотке. Анжела знала каждую курицу в лицо и каждую козочку. А здесь — все обезличено. Все заморожено — и рыба, и мясо, и непонятно когда морозили, может, еще при Брежневе.