– Если вы не возражаете, завтра мы могли бы посетить Третьяковскую галерею.

– Я там бывала, – сказала Алла, – давно. Впрочем, почему бы нет?

В Третьяковской галерее Пологов передвигался из зала в зал медленно, подолгу выстаивая чуть ли не у каждой картины, что раздражало Аллу. Но она понимала: признаться в этом означало бы выставлять напоказ свою необразованность. Подражая спутнику, тоже внимательно всматривалась в картины, но удовольствия в данном занятии не находила.

Стоя у полотен Валентина Серова, Пологов вдруг резко обернулся и столь же резко спросил:

– Вам здесь скучно?

– Да! – Алла не смогла солгать. – Я в картинах ничегошеньки не понимаю.

– Спасибо, что честно ответили. Мне ваша честность нравится!

– Марки не продаются! – Алла поглядела Пологову в глаза, он не отвел взгляда:

– Как это ни странно, но я уже это слышал! И не один раз!

Вечером Пологов не позвонил, и назавтра тоже. Аллу это удивило поначалу, а затем она, вольно или невольно, принялась ожидать звонка. Не мог же он просто так, раз – и пропасть, не сказав: до свиданья и рад был с вами познакомиться.

Звонок последовал, но через неделю. Телефон надрывался звонком без пауз, как это всегда бывает, когда прорывается международная.

– Слушаю! – сказала Алла.

– Добрый вечер! – послышался мягкий баритон Пологова. – Как поживаете?

– Что ж это вы, как говорится, извините, смылись без предупреждения?

– Дела, Алла Владленовна, уйма дел. Я должен был срочно вылететь в Берлин.

– Так вы из Берлина звоните?

– Нет, из Милана. Я очень занятой человек, Алла Владленовна.

– Что-то в Москве я этого не заметила.

– В Москве у меня был антракт. Всего вам доброго, Алла Владленовна!

– И это все? – вырвалось у Аллы.

– Почему все, я вам еще позвоню как-нибудь!

Связь оборвалась, должно быть, Пологов положил трубку.

– Жмот! – вслух произнесла Алла, как обычно обращаясь к Фоме. – То миллионами заманивает, то экономит на телефонном разговоре, сволочь!