- Шеф отплывает, - сказал Анчибадзе. - Нам пора.

- Это Несвицкий, Пётр Митрофанович, - хвастливо сообщил Зубаткин. Слыхали?

- Несвицкий? - удивился Кузьмин, и перед ним возник моложавый красавец оратор, артист. Лекции его походили на спектакль... Каждый раз он появлялся в новом костюме или хотя бы в новом галстуке. Он любил рассказывать исторические анекдоты, вставлять французские словечки. Первокурсников он пленял нацело. С той поры к Кузьмину и привязалось его легкомысленное "ла-ла-ла".

Тот Несвицкий возник и слился с этим стариком, исчез в нём. А если б Зубаткин не назвал его фамилии... Сколько вот так же проходит других людей, с которыми он когда-то учился, дружил, которые учили его, - людей, тщательно загримированных временем.

- Я поначалу пойду к автоматчикам, - сказал Анчибадзе.

- А я послушаю Нурматыча.

Они встали.

- Встретимся... в перерыве, - вежливо и безразлично сказал Зубаткин, уже улыбаясь кому-то.

Кузьмин неопределённо пожал плечами.

Он сидел, размышляя о том, что если бы его кто-то искал, то уже мог найти...

Когда-то он мечтал стать разведчиком. Он воспитывал в себе невозмутимость, наблюдательность и хладнокровие. Кроме того, в разное время он собирался стать историком, шофёром, артистом, математиком, охотником. Он хорошо стрелял, изучал римскую историю, играл в драмкружке. Наверное, он мог быть и неплохим разведчиком. Он, например, чувствовал, когда на него смотрели. Или когда о нём говорили.

Буфет опустел. Теперь к Кузьмину свободно можно было подойти. Никто на него не смотрел. Никто за ним не следил. О нём забыли. Он нащупал в кармане номерок от пальто, вытащил, демонстративно повертел им, встал и направился в гардероб. Никто его не остановил. Увидев телефон-автомат, он позвонил домой. Трубку взял младший.

- Ну, как вы там? - спросил Кузьмин.

- Нормально. Ты скоро?

- Меня никто не спрашивал?