— Волна-а-а расхо-одится! Пришла-а пого-ода!

Оказывается, хорошо, когда нет погоды. А погода — это волны, ветер, брызги вперехлест. Море, которое так любили рыбаки, становилось их врагом.

Меня вынесли из кубрика и уложили в каюте Демидова, там была мягче постель. Я опять провалился в пустоту, а очнувшись, увидел смеющиеся глаза буфетчицы Лили. Она смотрела на меня со стены каюты. Карточка ее, приколотая кнопкой, висела под каким-то прибором, внутри которого черная стрелка металась из угла в угол. И Лиля тоже укоряюще качала головой и беззвучно смеялась надо мной.

Возле меня, как призрак, возник Демидов.

— Ну как, доктор?

— Где мы? — спросил я.

— Скоро будем дома.

— Я готов выполнить свой долг, — сказал я и убедился, что слову, сказанному как бы шутливо, верят больше, чем клятвенному биению в грудь.

— Ну, вира, — поддержал меня Демидов.

И я пошел, хватаясь за все, что попадалось под руку. Нас приятно окатило водой. В кубрике сбились багровые при свете тусклой лампочки, крепкие лица. В каплях воды, застрявших на моих ресницах, они расплывались, как сквозь слезы.

— Вот доктор, — сказал Демидов, — вы все его знаете… Он нам расскажет… как мыть руки.

Я стоял и улыбался. Я видел их литые черные кулаки в ссадинах, неловкие обкуренные пальцы, нежно сжимавшие кончики сигарет, и вспоминал про туалетное мыло и зубные щетки. Я улыбался, помалкивая.

— Может, есть вопросы? — спросил Демидов.

— Что такое любовь? — спросил механик. — С медицинской точки зрения. Прошу научно объяснить.

Тут я выдавил из себя первую фразу:

— О любви читайте в стихах.

— Про стихи мы все знаем, — засмеялся парень с такими толстыми пальцами, что я спрятал бы от стыда свои хилые руки, если бы не надо было держаться. — У нас свой поэт есть! Прочти стихи, Гена!

Они стали подталкивать с нар рулевого, который играл ночью на мандолине, а сейчас спал после вахты.