Вся она была беспомощная и хрупкая, какими в эти решающие часы великого испытания становится большинство беременных женщин. Я тогда увидел это впервые и растерялся. А она еще была такая маленькая в демидовских ручищах, как девочка… Только глаза… И я невольно втянул голову в плечи.

— Что стоишь? — гаркнул Демидов. — Бери!

— Проходите, — пригласил я, распахнув дверь, и по мокрым следам от его полуметровых ботинок побежал за ними.

Когда он опустил незнакомку на диван в коридоре, она задержала его каким-то намагниченным взглядом своих больших глаз. Она виновато улыбнулась и спросила:

— Вы кто?

— Демидов, — досадливо бросил он, словно огрызнулся.

— А я — Маша, — сказала она.

Он похрипел, прочищая свое басовитое горло, провел рукой под носом и сказал:

— Ничего, не бойся.

— Подождите! — крикнул я ему так, будто мне самому была нужна помощь.

Два старичка, выглянувшие в коридор, помогли мне перенести Машу в палату. Пока она переодевалась в больничное, я отвернулся, потом быстро собрал ее вещи в узелок и вышел.

Демидов все еще стоял у дверей. Галстук его съехал набок.

— Тогда принесете, — сказал я, сунув ему узелок.

— Что это?

— Ее вещи.

— Зачем они мне?

Я глубоко вздохнул и ничего не ответил. Но тут же во мне заработал какой-то властный неожиданный автоматизм.

— Тусю пришлите из клуба сюда, — отрезал я распорядительским голосом, на который еще никогда в жизни не имел права. — Сейчас же!

— Я по улице шел, — заговорил Демидов вибрирующим басом, — вдруг мальчишка кричит: «Дяденька!» — «Чего тебе?» — «Где здесь больница?» — «Зачем тебе?» — «Мамке плохо». А она стонет под дождем, а потом просит: «Женщину какую-нибудь позовите». Кого позовешь, когда кругом дождь? Руку подал, говорю: «Держись!» А она еле стоит…