Может быть, она впервые присмотрелась к нему с интересом. У него было молодое лицо с жесткими чертами, с серыми глазами, каленое, надранное, нахлестанное ветром, бьющим каждый день по загорелой коже. Я так и представил его себе сейчас еще багровее, чем раньше. А он закончил шутливо:

— Не везет мне. Тебе сколько лет? — вдруг спросил он.

— Двадцать шесть, — сказала она.

— Это ты моложе меня? — удивился он, и какую-то долю времени постояла тишина, которая разрядилась усмешкой. — Тороплива!.. Куда спешишь? Хватило бы тебе и двоих…

— Эх вы, герои! — с какой-то беззлобной и поэтому совсем обидной усмешкой обронила Маша. — Вы-то у матери какой были? Первый или пятый?

— А я не знаю… Я в детдоме вырос, — сказал Демидов, и Маша промолчала. — Стираешь?

Конечно, он видел лохань под сливой во дворе и белье на веревках.

— Вот если б училась я, — сказала Маша, вспоминая что-то давнее. — А то…

— Бросила? — спросил он. — Зачем?

— Любовь, — серьезно сказала Маша, взаправду, как и все другие слова.

Он толкнул дверь, заскрипевшую, как никогда, сильно, будто она не хотела выпускать хозяина. И задержался на пороге.

— Я ведь не гоню, — сказал он Маше. — Живи, сколько надо.

— Доктор! — крикнула Маша, спохватившись. — Где вы там?

Я вышел, нелепо запутавшись в занавеске.

— А, доктор! — сказал Демидов.

У него была рыжая бородища до ушей, он совсем был не похож на себя. Мы вместе зашагали по улице.

— Ну, как она? — спросил он.

— Ничего, — сказал я неуверенно.

— Чего ж хорошего! — усмехнулся он и вдруг сунул мне клочок сети с двумя лобанами. — Отдай ей.

Эта сеть висела на калитке, и он снял ее, когда мы уходили.

— А что ж вы сами? — спросил я.

— Не берет она. Я уж посылал. С пацаном передавал… с Лешкой. Не берет.