Актеры говорили звучными, вибрирующими голосами где-то в глубине души вполне спокойных, даже равнодушных людей, ни на минуту не забывающих о публике. Зрительный зал потихоньку шелестел, сдержанно покашливал. Было довольно много незанятых кресел, и от них веяло холодком. Внезапное легкое оживление пробежало по рядам; все подняли глаза: из окошка башни высунулся упитанный господин в пушистых бакенбардах, сделал круглые глаза и показал мимикой, что он злорадно и мстительно, с весьма дурными намерениями подслушивает объяснение графа с Людмилой.

- Еще одно "ты" - и я уйду. Слышите?.. Здесь вы не на балу, не в будуаре ваших великосветских любовниц. Я честная жена честного солдата!

- Это беспощадно!

- А подумали ли вы, каким похоронным звоном был для меня благовест моей свадьбы, что я пережила, отдавая себя не тому, кто был царем, богом моим!..

- Я обезумел! Я думал рассеять свою тоску в опасностях, в разгульных пирах, в бешеной игре своей головой!..

Граф стукнулся коленом об пол, так называемо падая к ее ногам, и зарыдал густым лающим басом:

- Я молюсь на тебя! Я наказан!

- Ты губишь меня... Ты губишь меня... Прощайте, ни слова больше... Я выберу сама между грехом и мученьем!

Тактично попридержав рыдания, чтоб не заглушать голос партнерши, граф, не трогаясь с места, протянул руки вслед Людмиле, которая удалялась скорбными, порывистыми, падающими шагами, точно каждый раз спотыкаясь о порог.

Оставшись один, граф успел еще отрывисто прорыдать пять или шесть раз, прежде чем закрылся занавес и в зале зажегся свет.

Просиявший граф, обманутая им Людмила, злостно подслушивавший с предательской целью господин с бакенбардами, дружно взявшись за руки, как в хороводе, вышли перед занавесом, заискивающе улыбаясь, бегая глазами по ложам и благодарно раскланиваясь на равнодушные, неторопливые аплодисменты...

В антракте у входа в императорскую ложу как всегда стояли два солдата-гвардейца, не дыша, не шевелясь, глядя в пустоту, мимо шумной толпы, заполнившей со сдержанным гулом фойе.