— А у м-меня не просит? Я, выходит по-вашему, не хочу погань чародейскую извести? У меня душа не горит разбой и насилие видеть?

— Пан сотник…

— Молчать!!! Ишь какие… Птах!

— Здесь, пан сотник!

— Бери бабу на седло, вези в Богорадовку. Тебя она знает. В себя придет — не напугается.

— А Мрыжек… — недовольно протянул Птах. Видать, хотел лично поквитаться с убийцей родичей.

— Молчать!!! Много воли взяли! Батогов захотелось?

— Слушаюсь, пан сотник! — Птах вытянулся стрункой.

— То-то! Хватан, Грай!

— Здесь, пан сотник!

— Радовита в седло по-подкиньте. По-о-о-обочь него поскачете. И глядите, чтоб до встречи с мржековой хэврой оклемался. Головой ответите.

Войцек перевел дух. Еще раз оглядел немногочисленное воинство:

— Говорите, порубежники? Зараз проверим… А ну, на конь! Помоги Господь! Сожан, вперед. С-след рыщи!

— Слухаюсь! — обрадованно крякнул веснушчатый Сожан, кинулся к темно-гнедому.

Привычно, без излишней суеты и гомона, порубежники выступили с пожженного хутора. Мертвые, порешили, потерпят с похоронами до утра. Птах пришлет из соседней с Богорадовкой Лощиновки пяток кметей.

Светлая дорожка от молодого месяца легла на искристую корку наста. Как на море в ясную погоду. В Заливанщине говорят: по такой дорожке поплывешь — счастье великое сыщешь. Странно о счастье размышлять, когда, от кровавого побоища едучи, убийц преследуешь.

— Эгей, Сожан! — окликнул передового Меченый. — Ясно след видишь?

— Яснее ясного! — весело откликнулся дозорный. — Тут и слепой дорогу сыщет!

И правда, находники с того берега ехали, не таясь. В снегу оставалась широкая протоптанная тропа. Видать, обнаглели от безнаказанности. Вели коней по буграм, не прятались под пологи безлистых перелесков. Лишь однажды нырнули в широкий лог, да и то не ради укрытия, а просто путь срезали, чтоб напрямую.

К полуночи мороз становился ощутимее. Дыхание клубилось облачками пара, оседало изморозью на лошадиных мордах и сосульками на усах всадников.