Слишком многим. Но ослабленные долгой кровопролитной войной волшебники не посмели взбунтоваться. Подчинились. Встали на реестр. А совсем уж рьяные разбежались кто куда. В Грозин и Мезин — они по условиям вассальной присяги могли иметь свои законы, отличные от прилужанских. В Искорост и Жулны — там близость лесистых Отпорных гор, населенных всяко-разными чудами, делала фигуру чародея-характерника просто незаменимой. За реку Стрыпу, на юг, в степи, на службу к местным князькам. Хотя, если подумать, чем службы Выгову и короне позорнее службе немытым кочевникам басурманам?

Многие сбежали, но не все из сбежавших смирились. У простых людей третье-четвертое поколение после окончания войны сменилось. Мажий век дольше. Дети съехавших за Лугу и Стрыпу иногда назад возвращались. Не с добром, с черным сердцем приходили на родину поглядеть. И оставляли за собой вот такие сожженные хутора и обезображенные трупы…

Радовит выпрямился, вытер ладонью редкую рыжеватую бородку, а после — ладонь о штаны.

— Как же их земля носит?

Войцек не ответил. Что скажешь? Сам бы горляки зубами рвал, когда достал бы. Хлопнул понурого Птаха по плечу:

— Ты б поглядел по округе, что да как. Сколько было, откуда пришли… Да что я тебя учу — без меня знаешь.

Порубежник поднялся, отряхнул снег с колен, ушел во тьму.

— Пускай себя делом займет, — ответил Меченый на немой вопрос чародея. — Легче будет.

Сотник вздохнул. Через силу выговорил:

— Ты как, проблевался? Пойдем по-поглядеть?

Радовит кивнул.

— Пошли.

Липкая грязь не пускала, цеплялась за подошвы. Да может, оно и к лучшему было бы — не смотреть, отвернуться, забыть?

Багровый жар углей освещал картину разрушения и убийства. Смердело горелой плотью.

Войцек на миг наклонился над бесформенной грудой, коротко бросил:

— Гмыря. — Ткнул пальцем в соседнюю кучу. — А то его хозяйка, видать.

Радовит, подслеповато щурясь — испортил-таки зрение смолоду усердной учебой, — нагнулся, отпрянул, сдавленно вскрикнув, и снова согнулся в рвотном спазме, извергая желчь из пустого желудка.