— Забери его. Пускай отдышится. — Меченый поманил рукой урядника Саву.

Низкорослый крепыш подхватил под мышки высокого, но рыхлого, с наметившимся, несмотря на молодость, брюшком, волшебника:

— Пойдем, пан чародей, пойдем. От греха, от смрада…

Сотник закусил длинный черный как смоль ус, пошел дальше. Его брови все ближе и ближе сходились у переносицы.

На уцелевшей стене хаты обвис прибитый обгоревшими стрелами обугленный труп. Одежда — черные, дымящиеся лохмотья. Ни лица, ни волос не разглядеть. Только белые зубы сверкают в безгубом рте.

— Верно, сын Гмырин, — пробормотал подошедший неслышно Хватан — записной разведчик порубежников, парень удалой, ловкий, даром что ноги тележным колесом.

Войцек кивнул. Скорее всего.

Сын Гмыри, — его имени Меченый, несмотря на старания, припомнить не смог, — умирал долго. И не от железа — стрелы воткнулись в плечи и правое бедро, — а от огня. В груди сотника начал закипать гнев. Из тех, что застилает воину глаза и заставляет в одиночку идти против тысяч, бросаться грудью на копья. Нехороший гнев, вредный на войне.

Из-за освещенного круга донеслись голоса. Должно быть, подъехал десяток Закоры.

— У Гмыри еще внуки были, кажись, — неуверенно проговорил Хватан. — Вроде, я слыхал, два хлопца…

— Точно, двое, — подтвердил вернувшийся Птах. — Было двое. Разреши доложить, пан сотник?

— Ну?

— Так что, пан сотник, не больше десятка их было. Кони справные, но тяжелые. Таких в Руттердахских землях по мызам ростят. Точно из-за Луги кровососы.

— Мржек-сука! Больше некому! — воскликнул Войцек, невольно схватившись за эфес сабли. — Ужо я до-до-до-доберусь!..

— Точно Мрыжек, — по-деревенски переврал имя чародея-разбойника Хватан. — Больше некому, дрын мне в коленку.