Она лежала, окаменев, под серым больничным одеялом, и ждала, когда можно будет уйти домой и начать совсем какую-то новую жизнь.

Новая жизнь — это ребенок. Валя еще почти ничего не знала о нем, он пока еще мало беспокоил ее и почти ничего не требовал.

У этой новой жизни было совершенно неопределенное лицо, маленькое, сморщенное, с нежным и жадным ртом, с вытянутыми, похожими на мягкий клювик губами. Она все пыталась осторожно раздвинуть белые пеленки, чтобы увидеть его. И наконец настал день, когда она получила его в полное и безраздельное владение. Пожилая нянька, вся какая-то белая и мягкая, развернула ребенка, и он сейчас же заворочался среди пеленок — маленький, темный и какой-то уж очень упругий.

Валя с восхищением и нежностью смотрела на него, а нянька хватала его, перевертывала, показывала Вале и требовательным голосом говорила:

— Вот, мамаша, ручки, вот, мамаша, ножки, все чисто, все в полном порядке…

Она ловко запеленала ребенка, завернула в новое «приданое» — в одеяльце, которое принесли подруги, и передала Вале.

— Ну, что загрустила? — спросила уже обыкновенным своим мягким голосом. — Квартира-то есть?

Узнав, что у Вали все есть — и дом, и отец, и друзья, она заверила:

— Выпестуешь.

Так начался этот первый день новой жизни. Каким-то он будет?

Когда Валя пришла домой, там стояла тишина, и она на свободе могла поразмыслить о том, как жить дальше. Сын спал на ее девичьей кровати за ширмой. Она прошла по пустым комнатам, побывала наверху, в мастерской отца. Белый лебедь — последняя его скульптура — совсем уже законченный стоял на столе. На его гордо выпяченной для полета груди, казалось, трепетал еще не полностью утраченный младенческий пушок. Она погладила птицу и прошептала: