Дома, где на террасах сидели в качалках бездушные мужчины, держа в руках бокалы (рядом – прислоненное к столбу ружье), вдыхая осенний воздух и замышляя убийство. Исчезло, все исчезло и никогда не вернется. Теперь – совершенно точно – вся эта цивилизация обратилась в конфетти, рассыпанное у их ног. От нее не осталось ничего, никакой пищи для ненависти – никакой пищи для их ненависти. Не осталось даже пустой латунной гильзы, даже крученой веревки, ни дерева, ни холма. Ничего, только несколько чужих людей в ракете, людей, готовых чистить ему ботинки, ехать в трамвае на отведенных им местах, сидеть в кино в самом последнем ряду…

– Вам не придется этого делать, – сказал Вилли Джонсон.

Его жена взглянула на его большие руки.

Его пальцы разжались.

Веревка упала на землю и свернулась в кольцо.

Они побежали по улицам своего города, срывая мигом появившиеся вывески, замазывая сверкающие свежей краской желтые надписи на трамваях, убирая ограждения в кинотеатрах. Они разрядили свои ружья и убрали веревки.

– Начинается новая жизнь для всех, – сказала Хэтти по пути домой в автомобиле.

– Да, – ответил Вилли погодя. – Судьба уберегла нас от гибели – несколько человек здесь, несколько человек там. Что будет дальше, зависит от нас всех. Время глупости кончилось. Нам больше нельзя быть глупцами. Я понял это, пока он говорил. Понял, что теперь белый человек так же одинок, как были мы. Теперь у него нет дома, как не было у нас столько времени.

Теперь все равны. Можно начинать сначала и наравне.

Он затормозил машину и остался сидеть в ней; Хэтти вышла и отворила дверь дома, выпуская детей. Они бегом ринулись с вопросами к своему отцу.

– Ты видел белого человека? – кричали они. – Ты видел его?

– Так точно, – ответил Вилли, не вставая из-за руля, и потер лицо неторопливыми пальцами. – Я как будто впервые сегодня по-настоящему увидел белого человека – вот именно, по-настоящему увидел.