... Понемногу темнело. Кое-где, теряя багрово-желтые отсветы заходящего солнца, которое невесть как пробилось напоследок сквозь тучи, с шуршанием осыпалась сосновая шелуха. Сомнительно было, чтобы хлынул дождь, и этакая безделица меня радовала - вот до чего может дойти человек, приехавший за город совсем не за тем, чтобы любоваться животворным светилом. Дорога же не отставала и издевалась надо мной: то вползала в гору, то крошилась песком, а иногда приветствовала идущих коварными ямами.

Больше всех, как ни странно, раздражал меня на данном этапе Хукуйник. Закадычный друг, он вел себя по-дурацки, ровным счетом ничего для себя не выигрывая (впрочем, и не теряя, коли не принимать всерьез мое к нему расположение). Он бойко трепался с Дынкисом. Дело было вот еще в чем. Еще в поезде, едва в него хлынула звереющая на глазах толпа дачников, нашей компании суждено было разделиться: нас с Алиной вынесло в салон, за что я сердечно благодарил судьбу, а не терпевших друг друга Дынкиса и Толяна человечья каша стиснула нос к носу в тамбуре, нимало не заботясь о содержании их дальнейших бесед.

Я времени терять не стал и начал вести себя в соответствии с обстоятельствами. Острить мне пришлось долго, народ почти не убывал, и я вовсю пользовался заточением нежелательных элементов в тамбуре. Порой мне случалось бросить взгляд на их тюрьму, и из темных глубин являлось бледное, взмокшее лицо Толяна, вдруг да и выныривавшее из-за сомкнутых спин и животов. Лик Толяна исчезал быстро - либо виной тому были таинственные перемещения в людской толще, либо причиной оказывался изверг Дынкис, зависавший над Толяном подобно хищной птице. Мы с Алиной не уставали потешаться над этими зависаниями, а Толяну Алина даже сочувствовала, чем будила во мне понятную злобу.