Оля, подходят сроки, смерть разлеглась, сопя. Русый и синеокий, пусть он будет в тебя,

умный, добрый, красивый лучше будет, чем мы... Оля, роди мне сына: изнемогаю от тьмы.

Оленька, Ольга, Оля, латочка на груди, для утоленья боли хоть укради - роди!

По морю, как по тверди, чудо мне соверши для попрания смерти, для спасенья души.

5.

Я сегодня ходил на К-9. Ничего от тебя. Ни-че-го. Что же делать, мой друг, что же делать? не случается, знать, волшебство.

Я тебя понимаю, конечно: ждешь письма, мол, и почта - дерьмо... Как ничтожно оно, как кромешно, минусинское это МГИМО!

Как легко в политичных извивах придавить слишком хрупкую суть... Ну, привет, дорогая. Счастливо. Перетопчемся как-нибудь.

6.

Эти строчки, как птичья стая, разлетаются по листу, словно где-то снега, растая, присушили к себе весну,

словно эти слова сбесились и порхать пошли, и летать, вместо нормы своей: бессилья, благодать неся, благодать.

И под солнечный щебет строчек я читаю, как волшебство, каждый знак твой и каждый росчерк, даже точечку вместо "о".

Только капельку... ну, вот столько... меньше щепочки от креста я печалюсь, что слово "Ольга" не стоит на краю листа.

В магазине сравнений шаря, прихожу к убежденью я: это слово - певческий шарик в узком горлышке соловья,

это камень во рту Демосфена на морском берегу крутом, а у ног Демосфена - пена: Афродиты родильный дом,

это Древняя Русь, варяги, это Лыбидь, Щек и Хорив, это Олины русые пряди, это я, в них лицо зарыв...

Но щебечут, щебечут птицы, по листу бумаги мечась... Да слетит на твои ресницы добрый сон. Добрый миг. Добрый час.

7.

Водка с корнем. Ананас. Ветер. Время где-то между псом и волком. А на нас никакой почти одежды

лишь внакидочку пиджак. А за пазухою, будто два огромные грейпфрута, груди спелые лежат.

8.

Уходи, ради Бога! совсем уходи! Уходи, если хочешь... Но ты ведь не хочешь.