С жестокими боями форсировали мы тогда реку Великую. Выбил наш батальон фашистов с одной командной высоты. Но немцы никак не могли примириться с утратой – трое суток непрерывно контратаковали. Двадцать четвертого июня комбат Давыдов отправился в роты. Я, его заместитель, остался на КП. Рядом с блиндажом стоял танк, он поддерживал нас огнем. Высота все время окутана дымом: обстрел не прекращался ни на минуту. Телефон то и дело подпрыгивал. Вдруг блиндаж тряхнуло с такой силой, что я ударился головой о стену. Запомнилось пламя, устремившееся почему-то волнами в блиндаж, а не вверх.

О случившемся узнал позже, в армейском госпитале. Оказывается, немецкий снаряд угодил в танк. Взорвались баки, и горючее хлынуло в блиндаж… Уцелел на мне лишь поясной ремень, все остальное сгорело. Тело получило тяжелые ожоги. Долго ничего не видел. Думал, навсегда слепым останусь. Как-то врач развернула простыни, в которые я был завернут, осмотрела. В ее взгляде впервые заметил надежду. И действительно, вскоре кризис миновал.

Возвращался в свою часть на крыльях. Командир полка Зинченко встретил тепло.

«Ты знаешь, Степан Андреевич, четыре месяца на фронте – большой срок, – пожимая руку, говорил он. – Но ждал тебя. Ты теперь командир третьего стрелкового батальона». – «А что с Давыдовым?» – «Жив, жив твой дружок, только переведен в шестьсот семьдесят четвертый полк».

У меня отлегло от сердца.

Командовать самостоятельно начал в разгар наступления. Тут не до переживаний. Надо было уяснить обстановку, определить задачи ротам. Конечно, будь Василий Давыдов рядом, помог бы… Порой очень требовался его совет.

Освобождали мы Латвию. Настроение у бойцов бодрое, задачу выполняли успешно. Правда, враг огрызался сильно. Двадцать восьмого октября осколок мне в руку угодил, опять в правую, у самого локтя мышцу повредило.

Конечно, не очень страшно, но опять же угроза попасть в госпиталь. Вызвал я командира санитарного взвода, попросил сделать все необходимое на месте.