– Я там войну начинал. Ротой командовал. Потом к Воронежу отошли, высоту двести восемьдесят один под Касторной брали. Там ранило. Поправился и опять на Брянский вернулся. Народ у вас, прямо скажу, кремень, сибирякам не уступит.

После обеда Щербина – связной, друг Пятницкого – пошел на почту, а Петр, управившись с делами, присел у порога землянки и задумался. Как там дома, живы ли? С сорок первого оборвалась переписка. Жена не ответила: наверно, эвакуироваться не успела. А потом сам попал в плен.

Запах свежей земли напомнил о полевых работах. На весеннем севе и осеннем подъеме зяби Петр работал прицепщиком. Тракторист гонит, а прицепщик знай за сеялкой или лемехами следи, не зевай. И только под вечер не выдерживал – все чаще украдкой на солнышко косил: медленно оно что-то к закату клонится. Скорей бы! Вечером ведь встреча с Дуняшей…

Щербина, возвращаясь с полевой почты, мысленно обращался к другу: «Ничего, еще чуток потерпи, Петр Николаевич. Несу тебе долгожданную весточку из самого Северца». Пришел и с порога протянул конверт:

– Петр Николаевич, письмо вам! Из дому!

Пятницкий недоверчиво взглянул на треугольник и бросился к Щербине. Дрожащими, непослушными пальцами раскрыл треугольник, и лицо его просветлело.

– Живы, все живы! – закричал радостно. – И Дуняша, и сынок Коленька!

– Ой, Петр Николаевич! Живы! Дуже, дуже рад я за вас!

Первый раз Щербина видел друга в таком возбуждении. Пятницкий быстро ходил по землянке и говорил без умолку:

– Три года сыну-то, а? Бегает. В войну играет. Пушку изображает: «бум, бум!» Ах ты мой родной…

Остановился и долго смотрел на плакат. Кто знает, о чем думал? Может быть, хотел скрыть слезы от друга. А может, в этой женщине с ребенком на руках, олицетворявшей мать-Родину, чудилась ему Дуняша с сыном! Женщина на плакате звала его к возмездию за все страдания народные.