Бегут пропыленные рабочие пакгауза, семенят служащие пароходства в потертых костюмах и крахмальных воротничках, шоферы грузовиков в темно-коричневых фартуках выпрыгивают из кабин, бросая прямо посреди дороги свои фыркающие машины; даже пьяницы, сидевшие перед пивнушкой, встают и, пошатываясь, направляются туда, где причалила лодка. Прибывшая скорая помощь ревет во всю мочь, с трудом — пробивая себе дорогу сквозь толпу, и все толкаются и лезут вперед, чтобы хоть одним глазком взглянуть на утопленника.

«Странное дело, — думает Мартин, — никто не жалеет погибшего». Женщины гадают, свалился ли покойник в воду с пьяных глаз или сам себя порешил, не вытерпев нынешнего житья. Ахают, как страшно раздулся труп. И тут же толкуют о ценах на рыбу и о том, как управиться с обедом, пока пьянчуга-муж не вернулся с работы. Какой-то гнусавый тип объясняет, что полиция повезет труп в институт вакцины проверить, не убийство ли это.

— Не вакцины, а судебной медицины, — поправляет другой, и все смеются.

Мартин потом долго думает об утопленнике, о том, как странно, что вот жил человек и умер и всем на это наплевать.

* * *

Вернувшись домой, Мартин застал на кухне дядю Вигго. Дядя стоял, склонившись над раковиной: его рвало. Мартин подбежал к нему, дернул за рукав и участливо спросил:

— Ты заболел, дядя Вигго?

Вигго осоловело взглянул на племянника, от него несло винным перегаром. Мартин сразу все понял. Дядя Вигго опять напился и пришел к сестре — в такие дни он боялся возвращаться прямо домой, жена встречала его далеко не ласково.

Мартин вошел в комнату. Там сидели Карен и Вагн, оба молчали.

— А дядя напился! — сообщил Мартин, осклабившись во весь рот.

— Он больной, — сердито крикнула Карен и для пущей убедительности отвесила сыну такую затрещину, что он в полной растерянности уставился на мать, а потом опустился на стул. До сих пор Мартина били только в школе. Якоб пальцем до него не дотрагивался.