– О-о-о… – жалобно скривил губы. – Дио…нисий!

– Подержи, подержи ее, голубушку! Приласкай ее, миленькую! Скажи ей – здравствуй, моя красавица!

Умирающий стал шарить по одеялу, бледными волосатыми пальцами теребить его складки. Ну-ну, потереби.

– Поцелуй ее, Володя!

Целует, честное слово – целует… Ну что за народ! Неужели он не понимает, что у него агония? Или слишком уж хорошо, может быть, понимает? Губы складывает, как младенец, которому снится, что он сосет материнскую грудь, да еще и причмокивает.

Тут Келим быстро нагнулся к нему:

– А теперь скажи, Володя: у кого находится Флейта Мира?

– У Але…ксеева… – прозвучал еле слышимый ответ умирающего.

И он вновь забылся, и на этот раз у него не было тех чудовищных болей в голове, которыми сопровождались адские промежутки существования между двумя провалами в дикое опиумное море грез. И лежа с закрытыми глазами, которые он уже больше никогда не откроет, старый антиквар улыбнулся.

И угрюмо, по-пожилому горбясь, Келим вновь на цыпочках прошел мимо открытой двери соседней комнаты и прямо сквозь неотапливаемую старинную печь, дохнувшую на него остывшим угаром давно прошедших времен, вышел на улицу, в ночной торжественный снегопад. Он направился к площади пешком.

Как-то однажды Иисус Христос проходил берегом моря Галилейского один, без учеников, и увидел скучающего пастушка, ходившего за дюжиной пыльных овец, и остановился возле него. Мальчишка в рваном хитоне, с голыми руками, в круглой войлочной шляпе, смуглый, немытый, в веку своем обреченный на скудное существование невежественного киннерефского бедняка, вдруг опустился на колени перед незнакомым путником и горько заплакал. Ему велено было пасти овец и ждать, когда сестра или младший брат принесут обед, увязанный в холстину, – но ждать уже становилось невмоготу.