На востоке над темными вершинами дальних гор занялось зарево. Сначала оно было бледным желто-золотым, потом золото разлилось по небу широким правильным полукругом, середина низа которого загорелась чудесным нежно-розовым цветом. Розовое разливалось все шире, и вдруг в седловинке между вершинами ослепительно брызнул лучами сверкающий кусочек солнца. Как только первые лучи упали на скалы, нависшие над ущельем, откуда-то сверху раздался громкий крик: «Ке-ке-ке-ке! Ке-ке-лик! Ке-ке-лик! Ке-ке-лик»! На вершину одной из скал быстро выкатился маленький серый комочек. Он приплясывал на самом гребне скалы, и оттуда неслось задорное: «Ке-ке-лик! Ке-ке-лик! Ке-ке-лик»!

В бинокль я разглядел небольшого петушка в щегольском желтовато-дымчатом наряде с сизой, окаймленной темными полосами грудкой. Петушок приподнялся на ярко-красных ногах, вытянул шею, широко раскрыл клюв и снова раздалось:

«Ке-ке-ке-ке! Ке-ке-лик! Ке-ке-лик! Ке-ке-лик»!

Со всех сторон послышались резкие и частые взмахи крыльев, несколько таких же петушков вылетели на скалы. «Ке-ке-лик! Ке-ке-лик»! — загремели скалы. Это «пели» горные куропатки — кеклики. Их было так много и кричали они так громко, что разговаривать было невозможно. Сначала мы перекрикивались, а потом стали объясняться знаками. Наконец дядьке это надоело, он достал из машины ружье, зарядил его и выпалил в воздух. Мгновенно наступила тишина. Кеклики, перепархивая с камня на камень, бежали по скалам вверх, к гребню.

— Вот теперь можно спокойно разговаривать, — удовлетворенно сказал дядька, выбрасывая стреляную гильзу.

В это время с дальней скалы послышалось: «Ке-ке-лик! Ке-ке-лик»! Как по команде, дружно откликнулись все замолкшие кеклики. Дядька поднял ружье и снова выстрелил. И на этот раз тишина продержалась всего минуту, а затем птицы закричали еще громче.

— Брось, дядька! — закричал Курбан-Нияз (глядя на меня, он тоже звал дядьку — дядькой). — Сейчас они уйдут кормиться и будет тихо.