Апельсиновое варенье, дача за углом от отцовской, клеенки на верандах… Какие компании собирались за теми клеенками, ух! Семе было в те апельсиновые поры — сколько же? Песоцкий учился в девятом классе — стало быть, под полтинник было Семе, сколько Песоцкому сейчас? Ну да, сейчас-то Семе семьдесят пять...

Воспоминание о Семином юбилее оцарапало душу — с медленным ядом была эта цифра, не хотел Песоцкий ее вспоминать!

Вокруг завтракали и пытались кормить малых детей. Дети гулькали и роняли предметы. Вышколенная обслуга поднимала их с неизменной улыбкой. Под огромной террасой, лесенками спадавшей к морю, валялись собаки с лисьими вытянутыми мордами. С гладкой питоноподобной ветки, заглянувшей снаружи, с аккуратным стуком упал на стол лист, выполненный в здешней буддийской цветовой гамме. Песоцкий повертел его в руках, погладил — приятно шершавый такой, плотный… Взять, что ли, закладкой для книги?

Он посидел еще, щурясь на море, и побрел в бунгало тем же маршрутом и образом, каким пришел: с закатанными джинсами, босыми ногами вдоль линии прилива. Сразу-то с утра не сообразил, что есть плавки, а ведь есть! Купил вчера от нечего делать. Вот сейчас в них — и в холодок мелководья… Нет, жить можно, можно!

Но воспоминание о последней встрече с Семой, догнав, накрыло его грязной волной.

Этой осенью Песоцкий с роскошным букетом приехал в галерею — поздравить старого художника с «тремя четвертями века», о которых случайно узнал из канала «Культура». Память о дачных клеенках и апельсиновом варенье залила мозги ностальгическим сиропом: захотелось сделать старику приятное, да и вообще... Себя как-то обозначить по-человечески.

Старик был удивлен и не счел нужным это скрывать. Как ногтем, провел линию меж собой и гостем, обозначая дистанцию.

— С папой-мамой его мы очень дружили, — поджав губы, пояснил Сема какому-то седому оборванцу, прямо в присутствии Песоцкого.