С папой-мамой? — чуть не крикнул от обиды Песоцкий. А варенье? А альбом Сутина, подаренный на совершеннолетие? А письменное торжественное разрешение приходить в любое время дня и ночи по любому поводу?

А ключ под промерзшим половиком?

Лучшее, что случилось в юности, было эхом этого царского Семиного подарка — плоского ключа от тайного бревенчатого убежища за углом от отцовской дачи… Юный Лёник уходил на электричку в Москву, но тайком возвращался с платформы боковой тропинкой. Возвращался — не один. Снег предательски скрипел на всю округу. Как он боялся, что ключ не откроет дверь! Промерзнет замок, сломается собачка... Но ключ открывал исправно.

Печка протапливалась в четыре дрожащие руки — ровные, саморучно заготовленные Семой полешки быстро отдавали тепло. Чайник со свистком, заварка и сахар на полке, сушки-баранки в пивной кружке, запотевшая бутылка в сугробе у водостока. В зашкафье — большая пружинная постель со стопкой чистого белья и запиской-приказом: «ебись». Хорошо, что он зашел туда первым. Нежная, послушная, беспамятная… Было же счастье, было, держал в руках! Эх, дурак…

Водой утекли те снега — тридцать раз утекли и испарились; неприятно церемонный, стоял Сема перед потяжелевшим Песоцким. Да никакой и не Сема: Семен Иосифович Броншицкий, юбиляр. Мало ли кто зашел поздравить, говорил его притворно озадаченный вид, — двери не заперты, вольному воля… Поклонившись, художник кратко поблагодарил нежданного гостя и, как бы что-то вспомнив, повел своего бомжеватого ровесничка в недра галереи.

Песоцкий и сам недурно владел этим умением — вывести лишних из круга общения, но с ним этого не делали давно.

Оставшись один, Песоцкий занял руки бокалом вина и пирожком — и, стараясь следить за выражением лица, пошел типа прогуляться по выставке. Кругом ошивались Семины «каторжники» — бывшие политзэки, которых тот портретировал в последние годы. Уминали тарталетки либеральные журналисты. На крупную во всех смыслах фигуру Песоцкого посматривали с откровенным интересом: каким ветром сюда занесло этого федерала?