Не чувствовала теперь «армия народа» и прежней поддержки в поволжских краях! Крестьяне пострадавших от голода губерний не радовались зерну, которое щедро швыряли им бандиты, громя ссыппункты и зерносклады, «Чем будем сеять весной?» — задавали себе вопрос землепашцы, видя, как испаряется их надежда.

Расстрелянные бандитами сельсоветчики, продкомиссары, коммунисты стояли у крестьян перед глазами. А ну как спросят власти, почему не отбили своих? Да и надоели, до горькой редьки надоели война, кровь, грабежи. Продналог, который заменил постылую продразверстку, сулил новую жизнь. Сколько ж будут мотать людям жилы степные волки? Когда ж кончатся вечные страхи: сегодня ты жив, а завтра и хоронить тебя будет некому. Нет уж, хватит, говорили мужики. Пускай кулак злобится за отнятое, а нам степной бандит — злейший недруг.

Оттого и чекистам стало способней работать в поволжских краях. Все труднее давалась серовцам хваленая неуловимость. С приближением зимы словно просветлели степи: черная фигура бандита стала просматриваться в них издалека.

Глеб, морщась, допивал из крынки голубоватый кумыс, когда, дохнув морозным паром, крякнула дверь. В горницу просунулась патлатая голова в мерлушковой кубанке, чудом пришпиленной к затылку.

— Ильин, ты здесь? Зовут!

— Закрой, ирод, избу выхолонишь! — визгливо крикнула Аннушка, выскакивая из-за занавески.

— Чего надо? — Глеб сделал последний глоток и вытер вышитым полотенцем усы. — Долматов?

— Бери выше! — подмигнул Степка Умнов, ординарец начальника Реввоенсовета Атаманской дивизии. — Сам Василий Алексеевич велел. Чтоб ноги в зубы — и мигом к нему.

— Уж и поесть человеку не дадут. — Тридцатилетняя вдовушка, статная казачка Аннушка ласково скользнула по Глебу рыжими глазами. — Кумысу хочешь, стригун?