Вскоре после этого раздался шум затворившейся за ним двери.
Надея подошла к окну и наблюдала за светом, выходившим из окна отцовской комнаты и освещавшим листву ближайших деревьев парка.
Мимо освещенного окна мелькала прохаживавшаяся взад и вперед тень. Надея догадалась, что отец ее собирается лечь спать. Вскоре тень исчезла, и огонь погас.
— Теперь отец лег спать, — заметила Надея, — и ты можешь опять говорить.
Но Нишель все еще дрожал, как осиновый лист.
— Говори, что сталось с моим ребенком.
— Он отдан в воспитательный дом.
— Боже! — произнесла Надея глухим голосом. — Но есть ли, по крайней мере, у вас какая-нибудь примета, по которой можно было бы узнать его?
— Я написал дневник и положил его в глиняный горшок, который зарыл около пятого дерева большой аллеи, направо от решетки… Если со мной случится какое-нибудь несчастье, а мне говорит предчувствие, что генерал убьет меня, тогда выкопайте этот горшок, прочтите рукопись, и вы все узнаете и найдете способ отыскать его. Прощайте, сударыня, прощайте!
Нишель выскочил в окно, а молодая женщина упала на колени и произнесла:
— Боже мой! Боже мой! Возьми меня под свою святую защиту! Господи! Возврати мне моего ребенка.
На другой день генерал вошел в комнату Надей и сказал ей холодно:
— Нишель уехал сегодня утром. Я послал его в Варшаву. Этот человек был скверным слугой.
Надея с ужасом посмотрела на своего отца, и в голове ее мелькнула ужасная мысль.
— Не убил ли он его? — подумала она.
Возвратимся, однако, в кабачок «Арлекин», а следовательно, и к Рокамболю.
В этот вечер посетители тетки Курносой волновались.
Почему? — спросите вы.
А потому, что мир воров составляет особый народ, который, подобно всем другим нациям, имеет свои перевороты.
Эта ночная армия, эти воины мрака, эти преторианцы порока, эти люди, отверженные обществом и питающие к нему непримиримую вражду и ненависть, поняли, однако, что дисциплина есть вещь почти первой необходимости и что армия мошенников и убийц нуждается в главе столько же, сколько и армия, защищающая священную почву отечества.