В ту же секунду Ефимцев, тоже слегка приподнявшийся, но удерживаемый ремнями, цепляясь левой рукой за яшинское кресло, правой сумел дотянуться до злополучного тумблера закрылков и закричал:

— Пошли, пошли, закрылки убираются!

Только тогда и пропала отрицательная перегрузка, невесомость, и Яшин, перестав «бодать» потолок, шлёпнулся в кресло, обретя свой стопятикилограммовый вес. Более того, секунды спустя вес стал удваиваться — это Кирилл почувствовал по себе, вдавившись в кресло и видя, как шея и плечи Яшина опускаются ниже. Перегрузка все возрастала, и штурман понял, что самолёт начал выкарабкиваться из отвесного пикирования. Кирилл метнул взгляд на указатель скорости: стрелка склонялась по дуге все ниже в направлении красной черты… Он перевёл беспокойный взгляд на лётчиков: они оба, не глядя друг на друга, старательно, бережно, не дыша, как ему показалось, тянули на себя каждый свой штурвал, уперев взгляд в приборы.

В эти секунды все на борту затаились, как мыши. Было ясно: если закрылки успеют убраться в крыло раньше, чем разовьётся скорость, способная их разрушить, если лётчики, стремясь побыстрей вывести самолёт из пикирования, не превысят предельно допустимую перегрузку, а крылья, прогнувшись на метр вверх, выдержат и не разрушатся — всем пяти на борту не придётся карабкаться к двери и люкам, цепляясь за что попало, чтобы выбраться из обломков и выброситься с парашютом.

Ефимцев крикнул:

— Закрылки убрались!

Яшин и Стремнин отмолчались. Стиснув зубы, продолжали выбирать штурвал на себя, стремясь делать это не настолько вяло, чтобы не разогналась за предел красной черты скорость, и не так решительно, чтобы не превысить двухсполовинойкратную перегрузку, предельно допустимую для данного типа самолётов. Звенящий, напряжённо ревущий самолёт мало-помалу выбирался из пикирования.