Штурман со своего места видел, как вздрагивающий нос машины, продолжая описывать гигантскую дугу, вот уже как бы тянет на себя сверху сизую дымчатость горизонта… А крылья изогнулись, гудят: да и корпус весь, обжатый многотонным давлением скоростного напора, стонет и «дышит» тяжело. Но как ни медленно двигается секундная стрелка — Кириллу кажется, вот-вот остановятся часы! — он наконец видит голубизну неба, врывающуюся в переднее стекло, а с нею все в кабине озаряется солнечным светом. И сразу, будто испугавшись солнца, вспять от красной черты шмыгнула стрелка указателя скорости, а стрелка высотомера, соседствующая справа на такой же круглой чёрной шкале, плавно сникла к индексу 6100 метров и замерла, как бы устыдившись. Да и свист, рёв машины вдруг пропали; Кирилл понял, что заложило уши, и сглотнул слюну. В ушах — хлоп, хлоп! — словно бы что распахнулось, и опять ворвался гул… Но это уже был не тот пронзительный, леденящий душу вой связанного зверя, а басовитый грохот существа, с гордостью переводящего дух и понимающего, что в этой затее ему принадлежало все же самое веское слово.

Кирилл вздохнул глубоко и расправил плечи. И вдруг почувствовал, как спину его перетряхнуло запоздалым нервическим ознобом: сознание будто бы завершило некую вычислительную работу, преобразовав внешние восприятия только что видимого, слышимого, осязаемого в пронзительную ясность понимания того, как зловеще велика была крутизна пикирования, пожравшая около двух тысяч метров высоты за двадцать пять секунд, и как близка была машина к разрушению.

Ян Яшин, метнув взгляд влево-вправо на концы крыльев, поёрзал в кресле и первым подал голос:

— Вот и «поймали»!.. Оно самое! — И, скосив глаза на Ефимцева, спросил: — Ты записал режим?

— Ещё бы!

— Приборы не подведут?

— Нет. Это было бы с их стороны величайшей подлостью!.. Ведь повторять такой режим поистине безрассудно.

— Да-с… Я ждал, что это будет энергично, но не до такой степени бешенства! Тьфу ты черт, вот так клевок!..