До его ушей донеслись неторопливые шаги. Сердце бешено забилось в груди, ударяясь о ребра.

– Как ты думаешь, – спокойно говорил Илья, – этот мудак уже залез на второй ярус?

– Думаю, нет. Висит, как тот толстяк болтался, февральский, помнишь?

– Конечно помню. Печенка у него оказалась знатная, большая и не очень жирная. Раз висит – дернем его за ноги и сковырнем.

Валентин заскрежетал зубами и сделал немыслимое: разжал пальцы и тут же практически перекувырнулся в воздухе. Подобного сальто ему никогда прежде в жизни делать не приходилось. Но жажда жизни придавала силы и ловкости, он ухитрился зацепиться за край бетонной площадки, уперся в нее подбородком. Горелов висел лишь на кончиках пальцев и чувствовал, как опора ускользает из-под них – совсем понемногу, по миллиметрику.

Шаги приближались, и этот звук подстегнул его на отчаянное усилие. Горелов со второй попытки забросил ногу на площадку и выкатился на нее. Замер, отдышался. Братья стояли внизу, задрав головы.

– Я же говорил тебе, вскарабкается, мерзавец!

– Понимаешь, что происходит, от страха в крови всех этих уродов, да и у остальных людей, адреналин распадается – получается сахар. А сахар – это живая энергия, – Вырезубов говорил как по писаному, словно читал лекцию, заученную назубок. – Вот поэтому уроды так кувыркаются, так быстро бегают, прыгают, словно лягушки или блохи. В нормальном состоянии они задницу от кресла не оторвут, а тут, видал, взлетел на второй ярус, словно тушканчик бесхвостый! – Вырезубовы заржали, хищно, но не зло. – Эй, Тушкан, будем так тебя называть для удобства, ты живой? Горелов сопел.

– Молчит, значит, уважает. Или боится, что одно и то же, – констатировал Григорий.

Илья ударил металлическим прутом по бетону, высекая искры. Металл от соприкосновения с бетоном зазвенел на низкой ноте.