Улыбка Ильи, лишь только он как следует рассмотрел отрубленную конечность, окончательно стала сумасшедшей. В глазах засветилась неподдельная, искренняя радость. Он поднес ее ко рту, несмело лизнул языком холодную, недавно оттаявшую кожу, ощутив при этом щекочущее прикосновение тонких женских волосков.

– Упитанная была, сучка, – пробормотал Вырезубов, – сала на целый палец.

Он положил руку на колоду ладонью вниз и, склонив голову набок, полюбовался ярко-красным с металлическими блестками лаком, покрывавшим ногти. Затем перевернул руку ладонью вверх и отрывисто засмеялся.

– Врут все хироманты, линия жизни до самого запястья, на сто лет. А было-то ей только двадцать пять.

Он не глядя потянулся к топору, крепко сжал в ладони отполированное многочисленными прикосновениями топорище и поправил отсеченную руку на колоде – так, как это делает человек, желающий отрубить от палки короткую чурку. Илья примерился, и широкое острое лезвие скользнуло вниз, попав точно туда, куда рассчитывал Вырезубов.

Хрустнула тонкая женская кость, и на колоду отвалился тонкий ломоть, темно-красный на срезе. Вырезубов подвинул руку и вновь опустил лезвие топора. В его движениях чувствовалась натренированность, в них не было ни злости, ни страха, лишь умение человека, проделывающего одну и ту же операцию изо дня в день.

Он рассекал руку на нетолстые ломти, морщился, когда лезвие, глубоко вошедшее в раскисшее дерево, клинило. Но даже тогда он не прибегал к помощи второй руки, а одной ловко выдирал топор и заносил для нового удара.

Дойдя до локтевого сустава, Вырезубов замешкался, задумавшись, рассекать его по сочленению или чуть ниже, там, где виднелась большая темно-коричневая родинка с тремя короткими волосками.