- Ваше превосходительство! За ночь никаких происшествий! Вы приказывали доставить вам арестанта. Того грузина, организатора побега на Куре! Неудавшегося побега,- прибавил полковник спохватившись. - Он здесь, в приемной.

- Помилуйте, полковник, - произнес насмешливо наместник, поднимаясь с кресла. - К чему же такая спешка! И двух часов не прошло, как я вам отдал это распоряжение! И вы уже его выполнили! В такой короткий срок перевезли одного оборванца из помещения в помещение!

- Ваше превосходительство...

- Извольте уж помолчать, полковник, - устало оборвал Зубова наместник. Ничего мы не умеем так хорошо, как оправдываться. Почему, я спрашиваю вас, у нас ни одно распоряжение не исполняется вовремя, ни одно дело не доводится до конца, нет ни одного человека на государственной службе, который не был бы либо пьяницей, либо вором? Почему, я спрашиваю вас, полковник? Вы, конечно, не знаете! Никто ничего не знает... А я вам скажу. Потому что офицерство наше не рыцари великой империи, а шайка картежников. Что ни офицер - картежник, бабник, или - еще хуже - вольнодумец! Что ни чиновник - взяточник! Прав, тысячу раз прав великий государь, когда считает,- наместник обернулся на портрет императора,- когда считает, что мы больше о животах собственных радеем, чем об Отечестве своем... Прав, тысячу раз прав!

"Иди к черту, - подумал Зубов. - Десять дней одно и тоже". Но наместника уже понесло. Письмо государя уязвило его самолюбие; в его внешне отеческом тоне наместник угадывал холодную угрозу. "Мы недоумеваем, - писал император, мы не верим, что горстка туземцев может привести в смятенье отборные армии, которыми вы располагаете по нашему высочайшему повелению. Мы не хотим думать, что ваше ревностное до сей поры отношение к делам своего Отечества может быть поколеблено обстоятельствами, тяготами вашей службы, бременем ваших лет..."

Придворные шаркуны! Это они представили дело таким образом, что причиной всех волнений здесь, в этом богом забытом крае, его старческая немощь, неспособность к делам государственным.