Андрей поднял пояс, бросил ей на плечо. На кровати валялись вешалки, солнцезащитные очки, пара сумочек. Он сгреб все и свалил в чемодан. Скорее, скорее, показал он. Заговорить было немыслимо. Мих Мих тут же привстал бы, зашикал бы на них. Каждый звук, из тех мизерно-ничтожных, в обычной обстановке неслышимых, захлебнувшихся в волнах настоящих, полноценных звуков: свистящий шорох шелка, скрип пальцев по лакированной коже туфля, топтание по паркету, их напряженное дыхание, – каждый звук кричал им в уши. Наташа не двигалась. Андрей закрыл переполненный чемодан, надавив коленом так, что в кожаном его теле что-то пискнуло и сломалось. Окинул взглядом комнату. Постель оставалась не застелена. Но это он после, после. Сунул ей чемодан, насильно заставил обхватить его обеими руками. Уже было слышно, как лязгают, поднимаясь, дворовые ворота. Он подтолкнул ее в сторону лоджии, там дверь в зимний сад. В зимнем саду он бывал. Из зимнего сада есть выход на лестницу, по ней можно спуститься в подземный гараж. Из гаража выйти на другую улицу. Он вложил ей в ладонь ключи. Наверное, у нее есть свои ключи, подумал он, и от боли перехватило дух.

Они постояли секунду, глядя друг другу в глаза.

Наташа ушла, Андрей кинулся застилать постель, поглядывая на торчащий над кедровым бортиком профиль.

– Милый, ты все еще сердишься?

Руки дрожали.

Вдох-выдох, Андрей, вдох-выдох.

Семья, расположившись на капоте ржавой «копейки», азартно запихивалась колбасой и помидорами. Толстяк-отец брызнул помидорным соком толстяку-сыну в глаз, все засмеялись, не переставая жевать. Пикник на обочине. Нажрутся и поедут дальше, отдуваясь и рыгая на каждой ямке. Бывают противные люди. Сами по себе противные, такими их природа задумала: что бы ни сделали – противно. Мих Мих Полунин тоже был таким. Андрей представил его живым. Как он ел, сосредоточенно нависнув над едой. Как хрустел пальцами. Как садился в машину, на ощупь водружая зад на сиденье. Ведь отчего бы ему так? Он был не настолько толстый – просто противное перло из него во все стороны.