Наташа тоже узнала автобус. Вопросительно повернулась к Андрею. Он передернул плечами: не до них! Обогнул стоящих на проезжей части и, не притормаживая, поехал дальше. Промелькнули удивленно разведенные руки водителя и черный силуэт опечаленного ангела, крылом обнявшего борт автобуса, горел всем своим сложным медным телом тромбон, летели навстречу друг другу тарелки. Мелодию Андрей узнал: «На сопках Манчжурии».

Ничего, сзади наверняка едет кто-нибудь из сотрудничав, подберут.

За подсолнухами простиралась тягучая холодная равнина.

Наташа долго была такой искрящей – и ему было здорово с ней. Да, было здорово. Иногда было здорово просто смотреть на нее. Просто наблюдать. Как она сушит волосы, например. Как опускает между колен мокрые пряди, и лица совершенно не видно, а видно шею, до последнего выпирающего под воротом халата позвонка… руки ее, встряхивая на весу полотенце, перехватывают его поудобнее и принимаются растирать сверху вниз и мять мокрые волосы. Любил смотреть на нее. Как смотрят в небо, на огонь – провалившимся взглядом. На охоте с ночевкой, поздней ночью, перед тем как лечь спать, сидишь у костра, смотришь – и черт его знает, что там, во тьме кромешной, может быть, зверье голодное, может, того хуже – но ты сидишь и смотришь в костер, тьма отсечена – и тебе спокойно. Никогда раньше не замечал, что любит смотреть на женщин. Бывали очень красивые. Бывали такие, которые заводили одним поворотом головы, одной какой-нибудь беглой ужимочкой. Все рано или поздно начинали требовать, чтобы он смотрел на них. «Ты на меня совсем не смотришь». На Наташу он мог смотреть подолгу – и было хорошо, тихо. Он никогда не жалел, что женился наобум, спустя полгода после знакомства.