По мостику как будто бы кто-то забегал частыми трескучими шагами. И вдруг совсем рядом, там, откуда била огненная струя, сверкнуло ярким, коротким непрожекторным светом. И в ту же секунду что-то тяжёлое, сорвавшееся сверху, обрушилось на переборки рубки, ударило так, что мерный, монотонный шум машин перестал ощущаться. Какая-то незнакомая тяжёлая сила рванула штурвал, подняла тело. Ивана бросило мимо компаса, ударило о задраенную дверь и… Почему-то звёзд стало много. Почему-то он увидел тёмное, совсем тёмное небо, до которого не доставали прожекторы. И звезды. Очень много звёзд. Налитые, полные, они рассыпались рисунком привычных созвездий, тех самых, которых из ходовой рубки никогда не было видно.

Резкую, ошеломляющую боль почувствовал он в шее, но шеи самой не ощутил. И головы словно тоже не было. Он хотел закричать, вскочить, но опять тяжёлый, незнакомый удар встряхнул корабельный корпус. Чужими, не своими глазами — он не чувствовал своих глаз — Иван увидел, что откуда-то из темноты, попав в световые полосы, лившиеся из прорезей, появилась фигура подчинённого ему рулевого.

— Петька! — закричал он. По крайней мере, Ивану казалось, что он кричит. — Петька! Сто семьдесят семь! Слышь… — Он хрипел, выхаркивая каждое слово вместе со сгустком крови. — Сто семьдесят… — И его по-прежнему в этой адской нечеловеческой боли удивляло: «Почему видно звезды?»

Первый снаряд ударил в левый край мостика, но ранило только рулевого внизу. Пулемётная очередь, полоснувшая по кораблю раньше, чем выстрелила вражеская пушка, и направленная в командира, нашла Курбатова.

Упав на руки помощника, он проговорил:

— Огонь! Ходовые огни потушить. В главную базу..

Второй снаряд разорвался под полубаком. Пулемётчиков сбросило на штабеля леса. Следующим снарядом около правой пушки оглушило расчёт. Но левая, сохранившаяся потому, что её прикрывали палубные надстройки, шлюпка и правое орудие, развернулась и первым снарядом расшибла прожектор ближайшего корабля.