Нельзя курить на улицах - не будем. Нельзя носить длинные волосы - не будем. Нельзя есть блины, кроме как на масленицу и в надлежащие дни, - не будем. И все это покорно и безропотно, хотя в постановлении и не было никакого смысла.

Носить усы могут только военные. Иным сословиям это запрещается. Бороду дозволено носить мужикам, попам, старообрядцам и лицам свободного состояния в солидном возрасте. Чиновник должен бриться. Ему строго-настрого запрещаются усы и борода. По достижении же определенных степеней он имеет право носить маленькие бакенбарды - favoris [благосклонность, милость (лат.)], в том опять же случае, если это ему благосклонно разрешит начальство. Молодым борода запрещена. Если же она растет и запускается - это признак нигилизма и свободомыслия (*10).

Алесь ненавидел его за то, что он не знал и не желал предвидеть будущего, целиком полагаясь в этом на пророчества и предсказания смердючего идиота Корейши (*11), в святость и всезнание которого безгранично верил.

Корейша сейчас доживал свой век в доме умалишенных. Что они - не умалишенные, а "нормальные" - будут делать без него?

...Хорошо, что у будочников (*12) отняли алебарды. Таким был символ идиотства властодержателей! Такое гнусное и грубое средневековье!..

- Вы что-то сказали? - встрепенулся Алесь.

- Вы впервые в Москве? - повторил купец.

- Впервые, - сказал Загорский.

Он почти не обманывал, говоря это. Театры, университет и рестораны это была не Москва. Он, Алесь, стоял теперь лицом к лицу с настоящей Москвой. Ему нужно было теперь жить с нею и иметь с нею дело и, в силу опасности этого своего дела, спуститься в такие темные глубины, такие лабиринты и бездны, которых целиком и во всю глубину не знал никто. Он впервые шел к ней, и ему было даже немного страшно. Ибо тут роскошествовали и убивали, добывая себе хлеб торговлей и грабежом, с дозвола и тайно, а то и вовсе обходились без хлеба.