Борис Иванович умолк и разговор прервался. Ирина Федоровна ни единым словом, ни разу в беседу не вмешивалась, делегаты уже сказали все, что хотели сказать, а Лёха крепко задумался. Всем видно было, что он честно размышляет, как поступить, что решить, подыскивает слова ответа, потому и тишина не была в тягость никому из присутствующих.

Ехать в Питер Лёха категорически не желал. Он боялся этого, но не робостью труса, а страхом государственного деятеля перед необратимостью, которая может наступить для… многих, для всех, в результате ошибки, допущенной им, Лёхой, им и только им. Всё ему чудилось, что люди, нечисти, времена и обстоятельства подманивают Лёху туда в Питер, чтобы… чтобы… чтобы… если не убить его, то превратить в нечто противоположное тому, какой он есть сейчас… Вражеская приманка может быть любой: жадность к знаниям, жажда всемогущества, ненависть, любовь, жалость к малым сим, чувство мести…

Отказать? Хорошо бы. Можно и не обосновывать причины отказа, ничего и никому не объяснять, сил для этого достаточно… И отказал бы Лёха, но перевесила во внутреннем споре крохотная, никому, кроме него, не значимая деталь: ареал обитания этого монстроуза, предположительно змеи Алёнки, был обозначен весьма строго и не выходил за пределы Казанского острова, очерченного, как известно, с трех сторон — Крюковым каналом, каналом Грибоедова и речкой Мойкой… Еще бы немного к северо-востоку, где Летний сад… и Карпиев пруд… там, где когда-то, в одно страшное утро, обуглилось Лёхино сердце… — и он бы смалодушничал.

Лёха тряхнул головой и улыбнулся.

— Поеду, разберусь. Очень и очень не хотел бы, и есть у меня на то весомые резоны и мотивы, но — уважу народное мнение. Поеду один, послезавтра. Встречающих не надо, подстраховки не надо, проводников не надо, сам ее учую в указанных прериях, сам найду. Борис, Эдик, Андрей, договорились?