Пошла вторая неделя ноября, самое время для туманов… и для охоты.

Лёха вышел на крыльцо, подождал, покуда пёс Мурман — лениво-прелениво, с притворным хныканием, с потягушечками, волоча задние лапы и перебирая передними — весь окажется снаружи, захлопнул за ним дверь и дал Мурману легкого подзатыльника, или, точнее, подзагривника. Мурман даже не стал спрашивать — «за что, хозяин!?», он воспринял это как приглашение приподняться на задние лапы и облизать Лёхе лицо. У Лёхи рост — метр девяносто пять, но когда Мурман встает на дыбы, вплотную к хозяину, ему не приходится задирать клыкастую свою башку, дабы попасть языком в нос, в щеки, в уши и куда придется… Потому что Мурман повыше хозяина будет… и вообще он заметно вымахал за последние несколько лет. В холке он не такой уж и рослый для чудовища в облике собачьем, под девяносто сантиметров, но зато тело длинное. А глаза синие. Не вышел номер с облизыванием — хозяин был на страже… ой-ой!.. еще один тумак… ой!.. Ну и ладно, подумаешь… а что там яблони? А не пора ли норы обновить, восстановить, новые прорыть… Четыре яблони Лёха собственноручно высадил в поза-позапрошлом году, весною, дабы оживить унылость пустоватого двора, но вовсе не для того, чтобы некий обормот о четырех лапах корни им подкапывал, высушивал.

— Я сейчас кое-кому так пророю, что заборы заплачут от жалости к истерзанным животным! Пять минут тебе на оправку, на круговой дозор — и к бабушке пойдем. Ох, чует мое сердце: накроется наша завтрашняя охота!

Мурман, полный ужаса, даже замер у березы, с поднятой ногой… но нет горечи и гнева в хозяйском голосе, стало быть, не все так страшно… будет, будет охота… На всякий случай лучше поскулить.

— Ну-у… Что это такое, а? Ты ведь взрослый уже, Мурман, ты же старше меня, откуда в тебе эти капризы как у младенчика?.. Чуть-что — хныкать! Воспитал на свою голову иждивенца… В любом случае, в первую очередь дела: сначала исполнение общественных обязанностей, а потом уже — баловство в полях и лесах… Понял ли?