Оставалось пройтись по магазинам, нагулять аппетит перед обедом, а потом уже домой, в деревню.

— Все-таки, люди очень, очень, странные существа… Но я ведь — тоже человек! — спохватился мыслями Лёха. — И всегда им буду! Клянусь! Сам себе клянусь!

Вернулся Лёха как и обещал, ближе к ночи, в двенадцатом часу, и не домой, а к бабушке Ире. Вся живность, простая и волшебная, встречала его во дворе, с полудня посыпанном первым снегом, мелким, реденьким, почти что инеем. Узенький, но яркий месяц посреди высокого неба разбрасывала по серенькой земле охапки теней: бегущих, неподвижных, колышущихся… У солнца тени получаются ярче, но в лунных несравнимо больше тайн и чудес… Встречающие были полны сил и ликования, даже коза Хиля улизнула из плохо закрытого сарая и теперь в полном восторге блеяла на весь двор. Но радовалась она в почтительном удалении от Лёхи, ибо находилась в самом низу домашнего сюзеренитета: самая угнетенная — Хиля, но она об этом даже не подозревает, чуть выше ее древняя собака Ряшка, еще выше — вровень на одной ступеньке — домовой Прокопыч и кикимора Мулена, Мулька, и у самых ступеней трона — волшебный кот Васька… А Мурман их всех превыше, это вне обсуждений, в гостях ли у Ирины Федоровны, у себя ли дома… Вот и сейчас: рыкнул на орду, отгоняя, и первый возложил на Лёхину грудь и шею грязнющие лапы… в липкой осенней земле… хорошо хоть когти догадался втянуть…

— Да что ты… как этот… вон, Ряшку лучше облизывай!.. Ну, тип! Теперь дай с остальными поздороваться!..

Лёха вовсе не так суров к Мурману, как пытается казаться, просто он боится Мурманова чутья, боится, что тот раньше времени догадается об еще одном члене Лёхиной семьи, об Алёнушке, которая до поры прячется под мышкой, согласно категорическому и недвусмысленному Лёхиному приказу… Мурман Алёнку недолюбливает, взаимно, конечно же, ишь, зафыркал, запыхтел… Не ее ауру, так, небось, Лёхину ощутил… Эх, Мурманчик…