Елы-палы! Это же Варенька Артюхова, почти взрослая девица, ведь только что была пигалица из начальной школы!.. А он уже, оказывается, дядя Леша… А мальчишку не успел узнать, впрочем, это не важно.

Леха плеснул левой рукой налево — коридорчик по улице Репина… И немного погодя, правой рукой направо — прорублен туман до самого конца по Песочному переулку… Словно бы траншея в сугробе. Кажется, облокотись на эту стену из густейшего тумана — выдержит. Колдовство слабое, еще зыбче летучих осадков, минут через пятнадцать выветрится, но деревенскому люду нравились подобные бескорыстные чудеса, тем более от самого Алексея Гришина… Откуда-то и дети взялись на улице, хотя, казалось бы время позднее. А, понятно, завтра выходные, в школу идти не надо. За Лехой и Мурманом увязалась целая ватажка малолетних сорванцов: скрытно бегут по туману вдоль коридора, сопят, смеются, даже пересвистываются «тайным» детским свистом, которому всех местных малышей, из поколения в поколение, домовые учат… Прячутся и, небось, думают, что Лёха и Мурман совсем уже лошки, неспособные расслышать инфразвуковые волны.

— Брысь по домам, а то у меня Мурман не кормлен! Сейчас ужинать отпущу!

Не очень-то убедительная угроза, но мальчишки отстали, видимо переключились на что-то более интересное для них, ишь — хохочут, заливаются…

И еще голоса… уже взрослые… друг дружку окликают, гулять по туману зовут… Без малого — праздник в деревне Черной. А вот Лёхе как раз наоборот — будни трудовые, на ночь глядя: там, у бабушки, трое гостей из Питера, приехали именно к Лехе, «по вопросу, не терпящему отлагательств», ходоки к Ленину, блин…

— А как же иначе, Лешенька!? То же и при Петре Силыче, покойном, было: кому же, как не к нему обращаться-то? Теперь к тебе, ты у нас самый-самый!..

— Угу, самый-самый… Пожарная команда, типа, из МЧС…

— Так и есть в миру, так и от века заведено: где почет, там и тягости. Стало быть, если ты не хочешь, чтобы они к тебе…