Наконец, измученные, мы отвезли ее чемодан на вокзал, сдали его в камеру хранения и медленно пошли к Сокольникам. Был двенадцатый час ночи.

- Что ж будем делать? - со смехом спросил я.

- Не знаю, - сказала она устало. - Может, в ресторан зайдем? Я есть хочу...

- Рестораны закрыты, - сказал я, посмотрев на часы, и опять глупо засмеялся. - Пошли в центр, на бульвары.

Мы шли быстрым шагом, как ходили на Севере по берегу моря, когда нам нужно было не опоздать в кино в клубе за двадцать километров. Фонари погасли, горели только через один и на одной стороне. Людей почти не стало на улицах. Наконец мы пришли на Тверской бульвар и сели на скамейку.

- А к тебе никак нельзя? - спросила она с надеждой.

- А то бы я ходил с тобой! Отец, мать - куда!

- Ну ладно, - сказала она. - Не горюй, завтра я уеду, есть еще утренний поезд. А потом... - она вздохнула, - потом ты опять когда-нибудь приедешь к нам.

Я обнял ее, она прижалась ко мне, закрыла глаза.

- Мы и так посидим, правда? - бормотала она, шевелясь на скамейке и устраиваясь поудобней. - Ты хороший, я тебя люблю, дурачок, я тебя там еще полюбила, а ты не знал... Бедный ты, бедный!

Посидев минуту неподвижно, она скинула туфли и подобрала ноги, укрыв их юбкой.

- Ноги болят, - сонно бормотала она. - Туфли эти... Без привычки...

По боковой аллее шли два милиционера. Увидев нас, один из них вышел на свет и пошел к нам.

- Пройдите, гражданин! - сказал он почему-то только мне. - Это не разрешается.

- Что не разрешается? - спросил я в то время, пока она смущенно надевала туфли на опухшие ноги.