И перевел дух, когда лифт с гудением пошел вниз. Совершенно безотчетно, не помня, в  каком состоянии находится, откинул крышечку, приник к дверному глазку. Показалось, что  взгляд уперся в глухую белую стену по ту сторону двери. Он чувствовал, как прикасается к  орбите металлический ободок и щекочет ресницы маленький окуляр, но не видел ни того ни  другого - все закрывала непроницаемая белизна. Он знал, что находится у себя дома, узнавал  этот дом по запаху, по воздуху, по тишине, различал мебель и прочие предметы, когда легко,  едва касаясь, проводил по ним пальцами, но в то же время чудилось, будто все это  растворяется, переходит во что-то вроде нового измерения, где нет направлений и  соотношений, севера и юга, верха и низа. Как и все, наверно, в отрочестве он забавлялся,  представляя себе, что ослеп, и, проведя минут пять с закрытыми глазами, каждый раз  убеждался, что слепота - несчастье хоть и ужасное, однако до известной степени переносимое,  если, конечно, настигло жертву не при рождении, и в памяти сохранились не только цвета и  краски, но и формы, очертания, рельефы. В ту пору он думал даже, что тьма, в которой  обречены жить слепцы, есть не более чем простое отсутствие света и так называемая слепота  всего лишь прячет наружность предметов и людей под своим черным покрывалом, сохраняя их  недоступными, неприкосновенными. Теперь же, напротив, погрузившись в эту ослепительную  и всеобъемлющую белизну, он чувствовал - она не поглощает, а просто-таки пожирает не  только цвета, но и сами предметы, равно как и людей, делая их невидимыми вдвойне.

Хотя слепец двигался по гостиной с благоразумной медлительностью, ведя блуждающей  рукою вдоль стены, он все же смахнул на пол нежданно возникшую на пути вазу с цветами.  Сам ли он позабыл о ней, жена ли оставила перед уходом, чтобы по возвращении водрузить ее  на подобающее место, - неизвестно.