Он наклонился, ощупью оценивая размеры ущерба. Вода  лужицей стояла на вощеном полу. Слепец решил подобрать цветы, но не подумал об осколках и  один, длинный и очень тонкий, тотчас засадил себе в палец, отчего, то есть от боли и  потерянности, ослепленный белизной, заполонившей дом, где между тем с наступлением  вечера сгущались сумерки, снова расплакался как ребенок. Не выпуская цветов, чувствуя, как  сочится кровь, он, изогнувшись всем телом, запустил здоровую руку в карман, исхитрился  вытащить платок, обернул им, как сумел, палец. Потом, ощупывая дорогу, спотыкаясь, огибая  мебель, ступая осторожно, чтобы не запнуться ногой о ковер, добрался до дивана, где они с  женой смотрели прежде телевизор. Уселся, положил цветы на колени и очень осторожно  размотал платок. Встревожился, что кровь такая липкая, подумал, наверно, это оттого, что не  видна, стала она чем-то бесцветным и вязким, чужеродным и посторонним, принадлежащим  ему и вместе с тем - подобным угрозе, от него исходящей и на него же направленной.  Медленно-медленно, едва касаясь, здоровой рукой нащупал тонкую стеклянную занозу,  острую, как крошечный клинок, ухватил ее ногтями большого и указательного пальцев и, не  сломав, выдернул всю целиком. Снова обмотал поврежденный палец платком, стянул потуже,  чтобы унять кровь, и в изнеможении, будто капитулировав, откинул голову на спинку дивана.  Уже очень скоро из-за одного из тех сбоев, которые нередко дает наша плоть в минуты  отчаянья или тоски, хотя по формальной логике именно тогда нервам полагалось бы напрячься  и быть настороже, он впал в какое-то забытье, не такое глубокое, как сон, но столь же тяжелое.  И тотчас же приснилось ему, что он играет в давнюю вышеупомянутую игру, что открывает и  закрывает глаза и всякий раз, будто вернувшись из дальних и долгих странствий, обнаруживает,  что вокруг незыблемо и неколебимо ожидают его черты и краски привычного мира.